САКРАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ СЛОВА

Лаптинская София Валентиновна
Рязанский заочный институт (филиал) Московского государственного университета культуры и искусств
доктор философских наук, профессор кафедры общенаучных дисциплин

Аннотация
В статье рассматривается взаимосвязь между православием и отечественной философской культурой.

Ключевые слова: отечественная философская культура, православие, слово


THE SACRED ESSENCE OF THE WORD

Laptinskaya Sofiya
Ryazan extra-mural institute (branch) of Moscow State University of Culture and Arts
doctor of philosophy, professor of the scientific departament

Abstract
The article examines the relationship between Orthodoxy and the Russian philosophical culture.

Рубрика: Пленарное заседание

Библиографическая ссылка на статью:
Лаптинская С.В. Сакральная сущность Слова // Культура и образование. – Декабрь 2013. - № 4 [Электронный ресурс]. URL: /2013/12/1167 (дата обращения: 25.12.2013).

Православие и отечественная философская культура неразрывно связаны, ибо православие – это для нашего общества не только религия, но и, можно сказать,  метафизика, то есть не что иное (по определению А.Уайтхеда [12, с.144]), как описание общностей, которые приложимы ко всем явлениям.

Каждая мировая религия имеет «в знаменателе» философию, и православие не является исключением. Философия православия –  особая, созданная и развиваемая на основе  книг Нового Завета, а более всего – на основе Четвероевангелия.

Те, кто внимательно читал все Евангелия, не может не заметить, как явственно проступает поле проблемы «Слово (Логос) – Речённое – пророчество – предание».

Священное писание – книга, а значит, она часть мирового литературного процесса, и феномен Священного писания заключается прежде всего в том, что оно не было написано, а буквально пишется вот уже почти две тысячи лет. Все переводы, комментарии, изложения -  это не только дань религии, но и следствие растущей духовной потребности совершенствования способов изложения Слова Божьего по мере осмысления и постижения его. При этом самая заметная трудность церковных переводов Библии – совмещение заложенных в текст сакральных истин с человеческим их восприятием, несущим отпечаток времени и среды.

Под Священным Писанием  понимается изложение истории веры в церковных документах и богословской литературе, по согласованию объявленное средоточием божественного откровения. В православной традиции не принято устанавливать строгие хронологические рамки Предания: утверждается, что Святой Дух действует через людей во все времена, причем действует через Слово и все формы словесного.

Во все времена наибольшее внимание мыслителей православной церкви уделялось той сфере представлений о Христе, которая запечатлела человеческое воплощение божественного Логоса-Слова, что позволяло раскрыть верующим путь к духовному и телесному «воссоединению» с Богом. При этом ключевой темой становится преображение человеческой природы и ее приобщение к божественной – обожение.

Содержание этого необычного преобразовательного процесса в рассудочно-рациональном наполнении не нуждается. Оно развертывается в актах непосредственного сверхчувственного богообщения, и это богообщение – акт чрезвычайно интимный, требующий мысленного общения с Богом через Слово – молитву, Писание, размышление, проповедь…

Обожение – это особое качество человеческой телесности, возникающее после устранения вызванной грехопадением ущербности плоти. Достигается оно как бы «встречным движением»: Бог определенным образом –  и прежде всего через Слово Писания -  открывает себя человеку, а сам христианин должен восходить к Творцу силой веры, укрепляющейся в осмыслении Слова. Особенно доходчивым Оно становится в переложении на музыку и язык художественных образов. При этом констатируется, что одного только соблюдения всех предписанных церковью ритуалов богопочитания для спасения недостаточно. Верующий обязан стать «соработником» Бога, и это тоже немыслимо без приобщения к Слову, без языкового (а следовательно, и без рационального) оформления постижения мира Высшего.

Свидетельство истинности концепции обожения православие видит в евангельском описании земного пути Христа. По утверждению Афанасия Великого (295 – 373гг.), Бог-Слово «соделался» плотью, чтобы человек воссоединился с Богом [7, с.29]. И логично предположить, что соединился посредством же Слова («От слов своих оправдаешься, от слов и осудишься», – написано в 12 главе Евангелия от Матфея). Следовательно, литература, философия – тоже своеобразная обожествленная материя Логоса  -  получают мистико-символическое значение.

Литературная и философская формы бытия Писания необходимы, ибо подлинный религиозный опыт индивидуален и немыслим без глубокого личного переживания и искреннего стремления к богообщению, без глубинного обдумывания истин. А этот процесс может стать более активным через писаное слово -  трактованнное, переданное в доступных воображению и разуму формах; как вере нужна икона, усиливающая переживание человеком Божественного,  так нужны и философия, и литература.

В России такие попытки обнаруживаются с начала XIX века. Они встречаются уже в концептуальных построениях славянофилов, почвенников, «русском византизме». Особую насыщенность философскими идеями православное миросозерцание получило в трудах представителей «нового религиозного сознания».

Поэтому правильное рассуждение о Боге-Слове и искреннее слово о едином Боге, то есть собственно богословие,  нуждаются как в философской рефлексии, так и в художественно-образной.

И об этом ярко и убедительно рассуждал П.Я. Чаадаев в Письме восьмом своих «Философических писем».

«Между предметами, которые способствуют сохранению истины на земле, одним из наиболее существенных является, без сомнения, Священная книга Нового Завета» [13, с.139], – писал Чаадаев. И нельзя не согласиться с автором этого Письма в том, что «ничто так не задерживает саму религиозную мысль в ее высоком порыве», как отсутствие её рефлексии в сознании людей, а рефлексия эта возможна только путем развития писанных в Библии истин в философии и художественной литературе. Ибо  «Слово – обращенный ко всем векам глагол – это не одна только речь Спасителя, – рассуждал Чаадаев. – Когда Сын Божий говорил, что он пошлет людям духа и что он сам пребудет среди них вечно, неужели он помышлял об этой книге – Новом Завете, составленной после его смерти, где, худо ли, хорошо ли, рассказано об его жизни и его речах и собраны некоторые записи его учеников? Конечно, не такова была его мысль. Он хотел сказать, что после него явятся люди (художники Слова, мыслители), которые… «так вникнут в Его учение, что будут…передавать из рук в руки всю его мысль, всё его существо: вот что он хотел сказать, и вот именно то, чего не понимают» [13, c.139]. Таким образом, философия и литература – вот настоящее продолжение, продуктивное осмысление и  развитие Евангельского Слова. Без этого Евангельское Слово мертво.

«Воображают, что стоит только распространить эту книгу по всей земле и земля обратится к истине: жалкая мечта, которой так страстно предаются отпавшие» [13, c.140], – продолжал Чаадаев. Нет, одна эта книга не решит проблему нравственного становления человечества. Разделял эту позицию и В.Лосский [10, c.96]. И в этом контексте  философия и литературное творчество обретают более широкий смысл и статус.

Учение о Слове-Логосе С.Н.Трубецкой, например, вовсе не считал надуманным: «Что метафизика не навсегда приостановила своё развитие, что за временным отливом умозрения готовится новый прилив, – очевидно теперь и для врагов метафизики. Что вместе с нею идея универсального разума (Логоса -  логического принципа знания, определяющегося как абсолютное начало сущего) [11, c.410] вновь займёт первенствующее место, – можно заключить с большим вероятием, – и это уже не в силу одних исторических аналогий, а в силу логики» [11, c.389].

«Понятие Логоса, – поясняет Трубецкой, -  связано с греческой философией, в которой оно возникло, и с христианским богословием, в котором оно утвердилось.  Каким образом христианство усвоило это понятие для выражения своей религиозной идеи и насколько оно в действительности ей соответствует – вот исторический и философский вопрос капитальной важности?» – так определял проблему этот великий русский мыслитель [1, c.237]. «Нам кажется, – рассуждал Трубецкой, – что историческое исследование идеи Логоса, которая проникает уже в первое и наиболее чистое выражение христианства, в Новый Завет, поможет нам осветить этот вопрос» [1, c.256].

«Идея Логоса, несомненно, зародилась в метафизике, но с тем высшим умозрительным интересом, который представляет эта идея, несомненно, соединяется и практический интерес самого глубокого нравственного значения, – следуем мы за мыслью Трубецкого. – Среди возрастающего неверия наших дней, – продолжает он, -  мы находим мало последовательных и безусловных атеистов. Если верующие признают сущее, предвечное Божество, то большинство современных атеистов сознательно или бессознательно верят в человека или в человечество как Божество  становящееся. Многие современные мыслители, немецкие и французские, прямо высказывали такую веру; другие, что то же самое, веруют в грядущее царство Божие без настоящего бога; большинство верует в прогресс, т.е. не в одну эволюцию, а в поступательное движение человечества к одной высшей разумной цели, к конечному идеалу блага. Без признания такой цели нельзя говорить о поступательном движении, о прогрессе человечества, а признание такой высшей и всеобщей разумной силы предполагает своего рода веру в Провидение» [1, c.241]. Но, с другой стороны, может ли человечество надеяться на нечто большее и лучшее? Победит ли оно когда-нибудь в себе зверя? – Сама идея Логоса предполагает, что зверя в себе можно победить именно посредством приобщения к тому, чем зверь не обладает по определению, – к Слову.

Но «осуществим ли идеал, в котором воплощается Божество истины и любви?» – сомневается философ. «Такой идеал, бесспорно, достоин и для человека и для человечества, заключая в себе искупление от всех зол. Но соответствует ли он нашей природе, достижим ли он, составляет ли он возможную и действительную цель, общую конечную цель человечества, – это зависит от того, истинно ли христианство, и есть ли Христос действительное откровение живого смысла мира – его Логос, или Слово» [1, c.541]. И ответить на этот вопрос путем эмпирического опыта невозможно. Но это возможно постигнуть путем духовного опыта.

Что же такое «духовный опыт» и из чего он складывается? – Духовный опыт – это опыт переживания и сопереживания, интуитивного чувствования, интеллектуального сомнения и восторга. Опыт такой приобретается не только переживанием событий своей жизни, но  во многом и более – переживанием, чьей-то  жизни. Разве не на это чувство «рассчитывает» Евангелие? Но только ли Оно дает нам подобное переживание? – Конечно, нет!  Философия и литература – тоже,  и, может быть, в силу большей доступности, это даже более острое переживание.

Если Разум – Логос господствует в мире, то он есть начало и конец мира и он должен осуществить, воплотить себя в мире. Он есть то Слово, которое было от начала, «без него же ничего не бысть, еже бысть». И воплотить себя человек должен прежде всего в слове.

Но если человек верит по-фаустовски, что начало мира есть хаос и ночь, то и конец его, получается, – в хаосе и ночи, и в настоящем они должны господствовать. Хаос сам из себя родил сознание и разум в процессе своего движения; ночь сама из себя родила свет:

                           Тот гордый свет, что матерь свою, ночь,

Стремится изложить и с места гонит прочь,

                           Но безуспешно: – сколько свет ни тщится,

                             К телам он лепится, телам красу дает

                             И вместе с ними гибель его ждет.

Как случай хаоса и ночи, свет сознания, разум, никогда не может победить окончательно хаос и ночь, темную бессознательную основу существования. В самом себе, в глубине своего духа, человек находит эту основу в безотчетном стремлении к жизни, в слепом инстинкте самоутверждения, который Шопенгауэр сводил к бессознательной воле.

Напротив, Идея высшего, универсального Разума (Логоса) как начала мира возникает из умозрения, приходящего к сознанию своего высшего начала, – из необходимого развития философской мысли, спрашивающей себя о смысле жизни, о смысле существования. Но вместе с тем, как мы надеемся доказать и как это показывает христианство, оно есть и результат реального нравственного опыта, пережитого, сознанного и продуманного человечеством. И даже не столько продуманного, сколько прочувствованного – сопережитого. И опять-таки здесь без философской и  художественной формы бытия Слова не обойтись.

По мысли Ф.М.Достоевского, «перерождение человека для преодоления зла в себе требует интимной связи человека с Иисусом Христом как воплощенным Логосом. В самом деле, зло эгоистического себялюбия так проникает всю природу падшего человека, что для избавления от него недостаточно иметь перед собою пример жизни Иисуса Христа; нужна еще такая тесная связь природы Христа и мира, чтобы благодатная сила Христа сочеталась с силою человека, свободно и любовно стремящегося к добру, и совместно с ним осуществляла преображение человека. Такая тесная связь есть частичное единосущиие  их. Но единосущие Бога и человека невозможно, поэтому Второе лицо св.Троицы – ЛОГОС – для благодатного сотрудничества с миром воплотился, усвоив себе человеческую природу» [9, c.351]. Для такого благодатного сотрудничества существуют и люди, коим дан дар Слова, – мыслители, писатели.

Новое понимание задач искусства находим мы в известных словах Н.В.Гоголя (в «Выбр. местах»), что сейчас уже «нельзя повторить Пушкина».

Эта формула утверждает принципиальное подчинение искусства высшим (религиозным) задачам. «Нельзя служить искусству, – пишет Гоголь, комментируя свои слова о том, что – нельзя повторить Пушкина, – не уразумев высшей цели искусства и не определив себе, зачем дано нам искусство… Другие дела наступают для поэзии  … она должна вызывать на высшую битву – не за временную нашу свободу, права и привилегии, но за нашу душу» [6, c.34].

Это  религиозное призвание поэзии, искусства вообще преодолевает принцип автономии эстетической сферы и связывает ее со всей целостной жизнью духа, т.е. сферой религиозной.  В письме к Языкову (1844 г.) Гоголь писал: «Всё ныне стремится к тому, чтобы привести человека в то светлое состояние, о котором заранее слышат поэты». Интуитивная сила, присущая художнику, освобождает его от всякой земной рациональности; тому же Языкову Гоголь писал (1845 г.), что «поэт может действовать инстинктивно (т.е. не руководствуясь никакими правилами), потому что в нем пребывает высшая сила слова» [6, c.101].

С.Н.Булгаков Слово связывает напрямую с софийностью мира. Он поясняет, что есть София: «Как приемлющая свою сущность от Отца, она есть создание и дщерь Божия; как познающая Божественный Логос и Им познаваемая, она есть невеста Сына (Песнь Песней) и жена Агнца (Новый завет, Апокалипсис); дочь и Невеста, Жена и Матерь, триединство Блага, Истины, Красоты, Св. Троица в мире есть божественная София» [4, c.341].

… Воспринимая лучи Логоса, сама София – Любовь Любви -  становится Христософией, Логосом в мире, и, как Он, любима Отчею Ипостасью, изливающей на нее дары Св. Духа, св. София то сближается до полного почти отождествления с Христом, становясь лишь Его силою или атрибутом, то с Богоматерью, то с прославленной Церковью, небесной и земной, то с женским образом Невесты из Песни песней, то даже с космосом». Проанализируйте тему Любви: разве не таков великий гуманистический смысл Любви в русской литературе – начиная Жуковским, кончая Блоком, Ахматовой и  другими поэтами?

«Снизу вверх» – от земного к Божественному – развивает своё учение о Слове А.Белый. «Язык – наиболее могущественное орудие творчества. Когда я называю словом предмет, я утверждаю его существование, – начинает он свою логическую цепочку.  – Всякое познание вытекает уже из названия. Познание невозможно без слов. Процесс познания есть установление отношений между словами, которые впоследствии переносятся на предметы, соответствующие словам. Грамматические формы, обуславливающие возможность самого предложения, возможны лишь тогда, когда есть слова; и только потом уже совершенствуется логическая членораздельность речи. Когда я утверждаю, что творчество прежде познания, я утверждаю творческий примат не только в его гносеологическом первенстве, но и в его генетической последовательности». И это утверждение прямо вытекает из евангельского «В начале было Слово» (слова А.Белого здесь и далее по тексту [3, c.c. 341 - 410 ).

«Образная речь состоит из слов, выражающих логически невыразимое впечатление мое от окружающих предметов. Живая речь есть всегда музыка невыразимого, - и это было бы совершенно непонятно, если бы не принимать во внимание, что Слово есть Логос, Христос, Сущность мира, которую познать невозможно, а потому оно есть невыразимое» .

«Мысль изреченная есть ложь», - размышляет А.Белый над словами Тютчева.  И он прав, если под мыслью разумеет он мысль, высказываемую в ряде терминологических понятий. Но живое, изреченное слово не есть ложь. Оно – выражение сокровенной сущности моей природы; и поскольку моя природа есть природа вообще, слово есть выражение сокровеннейших тайн природы. Всякое слово есть звук; пространственные и причинные отношения, протекающие вне меня,  посредством слова становятся мне понятными. Если бы не существовало слов,  не существовало бы и мира. Моё «я», оторванное от всего окружающего, не существует вовсе; мир, оторванный от меня, не существует тоже; «я» и «мир» возникают только в процессе соединения их в звук». Материя и Разум, соединяясь в Любви, обретают Жизнь в Слове.

Поэтому, как справедливо считает А. Белый, «в слове дано первородное творчество; слово связывает бессловесный, незримый мир, который роится в подсознательной глубине моего личного сознания с бессловесным, бессмысленным миром, который роится вне моей личности. Слово создает новый, третий мир – мир звуковых символов, посредством которого освещаются тайны вне меня положенного мира, как и тайны мира, внутри меня заключенные; мир внешний проливается в мою душу; мир внутренний проливается из меня в зори, в шум деревьев; в слове. И только в слове воссоздаю я для себя окружающее меня извне и изнутри, ибо я – слово и только слово».

Итак, в Слове мы становимся подобным Богу, и это напоминает буддийское «В каждом есть Будда»: «…всякое слово есть прежде всего звук; первейшая победа сознания – в творчестве звуковых символов. В звуке воссоздается новый мир, в пределах которого я чувствую себя творцом действительности. Слово, поэтому, всегда рождает причинность; оно – творит причинные отношения, которые уже потом познаются».

А. Белый считает слово самостоятельным инструментом познания. «Причинное объяснение на первоначальных стадиях развития человечества есть только творчество слов; ведун – это тот, кто знает больше слов; больше говорит; и потому – заговаривает. Неспроста магия признает власть слова. Сама живая речь есть непрерывная магия; удачно созданным словом я проникаю глубже в сущность явлений, нежели в процессе аналитического мышления. И потому-то живая речь есть условие существования самого человечества: оно – квинтэссенция самого человечества», …потому что «в начале было Слово, и Слово было Бог».

И поскольку Красота как Закон мира постулирована Софией, то, как утверждает Белый,  поэтическая речь и есть речь в собственном смысле; т.к. образная речь плодит образы, каждый человек становится немного художником, слыша живое слово.  Живое слово (метафора, сравнение, эпитет) есть семя, прозябающее в душах; оно сулит тысячи цветов; у одного оно прорастает  белой розой, у другого - синеньким васильком (явно этот строй мыслей проистекает из евангельской притчи о сеятеле!). «Главная задача речи – творить новые образы, вливать их сверкающее великолепие в души людей, дабы великолепием этим покрыть мир». Так понято предназначение художественного слова, и это понимание сформировалось, выросло в книге А. Белого «Символизм как миропонимание» из всей предшествующей культуры.

Предание естественным образом подразумевало литературную форму как одну из сфер своего бытия. Очень полно применил этот образ Пушкин, развивая тему предназначения поэта и поэзии, и с его подачи поэт – пророк – предтеча стали пониматься в едином ряду:

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды,

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя…

В этом известном стихотворении А.С.Пушкин не только употребляет евангельский символ, но и дает целое направление отдельному и глубокому размышлению: здесь поэт «дает» звезду  как символ свободы, вернее, жажды свободы и стремления к ней.

Применение же евангельского образа в соединении с вложенным поэтом смыслом обозначает темы “Христос как даритель свободы  духа” и “Отсутствие духа Христа в сознании народа, толпы”, и толпа эта существует в ином времени – до звезды, то есть до открытия в себе Бога. Но Пушкин не единственный, кто трактовал образ звезды именно как символ высшего состояния души во Христе – состояния нравственной свободы и великой ответственности. Так, например, Ф.М. Достоевский тоже утверждает, что одна из основных идей христианства есть «признание человеческой личности и свободы её, а стало быть, и ответственности. ..Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая же человека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, мы…доводим человека до мерзейшего рабства..» [9, c.111].

Вот для чего пушкинский лирический герой, вышедший рано, «до звезды», «бросал живительное семя»!

В 15 стихе второй главы Евангелия от Матфея главы задается эта сквозная тема: “Да сбудется реченное Господом через пророка…”

Нет сомнения, что безвестный древний автор и такой же безвестный переводчик были людьми очень талантливыми в литературном отношении. Причастие “реченное” связывает нас с сущностью Бога как Слова, с одной стороны; с другой стороны, это причастие свидетельствует о том, что именно выражение в Слове является сущностью творческой мысли Бога; и, наконец, мысль, выраженная в слове, доводится до людей через пророков, причем данная цитата имеет двойной смысл, т.к. можно поставить двоякое логическое ударение:

- “да сбудется реченное Господом через пророка…”

- “да сбудется реченное Господом через пророка…”

В первом случае логическое ударение ставится на  “реченное Господом”, и тогда пророк играет достаточно пассивную роль: он лишь “курьер”, лишь передаточное звено. Образы таких пророков есть в Ветхом Завете; во втором случае логическое ударение ставится на “сбудется…через пророка”. И тогда, как понятно, его роль становится очень активной: пророк не только передает, доносит решение, но и претворяет его в жизнь, воспитывая и направляя сознание людей в нужное русло. Именно в таком, во втором смысле, воспринял эту евангельскую тему Пушкин и «задал» для дальнейшего развития в русской литературе.

Мотив пророчества, неумирающего Слова, – Слова, которое воплощается в реальные формы бытия, – пронизывает лирику Пушкина и Лермонтова, посвященную теме поэта и поэзии. Н.В.Гоголь в статье “В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность” отметил, что истоки нашей поэзии “пробиваются, наконец, в самом слове церковных пастырей – слове простом, некрасноречивом, но замечательном по стремлению стать на высоту того бесстрастия, на которую определено взойти христианину, по стремлению направить человека не к увлечениям сердечным, но к высшей, умной трезвости духовной. Все это порочило для нашей поэзии какое-то другим народам неведомое, своеобразное и самобытное развитие” [5, T.6, c.69].

Интересно, что Слово, понимаемое как пророчество и как оформляющееся предание, является главной темой многих Посланий. Например, в 1 Послании к Фессалоникийцам в главе V читаем наставление: “Духа не угашайте. Пророчества не уничижайте” (стих 19-20).

Пройдя испытание в пустыне, “и с этого времени Иисус начал проповедовать и говорить” (стих 17). То есть главная миссия, главная деятельность Христа заключалась именно в говорениив словесном оформлении мудрости Божьей через Слово.

Об этой функции слова известный русский философ XX века Д.Шаховский (архиепископ Иоанн Сан-Францисский) писал: “Поэзия есть искание и нахождение высшей жизни, доступной человеку. Она есть тихое чудо, возникающее в глубинах истинного поэта и истинного читателя. Тот и другой должны быть истинными… И поэзию нельзя неволить, толкать, тормошить, делать средством. Поэт “милостью Божьей” имеет власть превращать воду человеческих слов в вино, а это вино обращать в кровь Слова. Она есть и острейшая стрела духа, проходящая через все предметы мира, не убивая их, а оживляя” [2, c.442]

Здесь же в главе XXIV в стихе 35 перед нами встает еще одна проблема, связанная с трактовкой Слова: “Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут”, – говорит Христос, и мы понимаем, что в понятие “слова” он вкладывает совершенно иной смысл: речь идет о вечности чего-то вне- и надприродного (“Небо и земля прейдут” – символ природы, материального мира), метафизического по сути своей,  и понятие слова в этом стихе явственно обретает метафизический смысл. И здесь уместно сослаться на Евангелие от Иоанна, где в первой главе мы многократно находим эквивалентные понятия “Слово” и “Логос”, причем Логос обозначает второе лицо Святой Троицы – Сына Божия, Вечное и Ипостасное Слово Божие, от вечности бывшее с отцом и потом воплотившееся для нас и для нашего спасения.

“В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог”

«И Слово стало плотию», – эта евангельская строка определяет «законность» и закономерность рефлексии Слова-Логоса в русской культуре. Очевидно, этим мы можем объяснить стих 3 главы XXIII : “Посему, вот, Я посылаю к Вам пророков, и мудрых, и книжников». 


Библиографический список
  1. Антология русской философии. М.,1998.
  2. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский. Избранное. Петрозаводск, 1992.
  3. Белый А. Символизм и миропонимание. М.,1997.
  4. Булгаков С.Н. Свет Невечерний. М,1997.
  5. Гоголь Н.В. СС в 8-ми тт. М., 1955, т.6.
  6. Зеньковский В.И. Гоголь. М.,1997.
  7. Епископ Диалектийский Каллист (Уэр) Православная церковь. М., изд-во Библейско-богословского ин-та св.Апостола Андрея, 2001, с.29.
  8. История религии. Лекции, прочитанные в Петербургском университете. СПб, «Лань»,1997, с.115-118.
  9. Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., «Республика», 1994.
  10. Мистическое богословие. Киев, «Путь», 1991
  11. Трубецкой С.Н. Основания идеализма. //Русские философы. Антология. М., 1994.
  12. Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. М., 1980.
  13. Чаадаев П.Я. Философические письма. М., «Молодая гвардия», 1991

Связь с автором (комментарии/рецензии к статье)

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться, чтобы оставить комментарий.

Если Вы еще не зарегистрированы на сайте, то Вам необходимо зарегистрироваться:
  • Регистрация